Околицами из Европы
«Мне так хотелось, чтобы русские на 9 мая пришли», — говорит одноногая Лидия Архиповна на костылях, принимая гуманитарную помощь.
Когда она ходит по квартире, деревянный пол сильно скрипит. На кухне у нее всегда горит газ — отопления нет, а окно, хоть и новое, нормально не закреплено и из него сильно дует. За окном — нежилая девятиэтажка с обрушенным во время обстрелов подъездом.
Российская армия начала штурм Северодонецка 5 марта 2022 года, а захватила город 25 июня. Лидия Архиповна, тогда еще 70-летняя и на двух ногах, несколько раз ходила встречать русских, заслышав рев моторов танков. Несмотря на то, что танки оказывались украинские, она кричала соседям «русские идут». Те разбегались, а она смеялась.
За время осады города погибли несколько знакомых Лидии Архиповны, а сама она получила ранение в ногу. Из-за плотных обстрелов ее долго не могли эвакуировать, ногу пришлось ампутировать.
После нескольких недель в украинских госпиталях женщина выехала в Польшу, а оттуда «околицами и с помощью волонтеров» в Россию — и снова в родной Северодонецк, где уже установилась российская власть, которую она ждала.
Вокруг дома Лидии Архиповны — перекопанная земля, огороженная оранжевым сетчатым металлическим забором. Там даже лежат новые трубы, правда, они уже успели заржаветь. Пенсионерке приходится все время находиться в маленькой комнатке — ее проще отапливать обогревателем. В ней же неумолкающий телевизор.
«Когда строили этот дом, специально сделали бомбоубежище. В нем было обмундирование: плащи защитные, противогазы», — рассказывает она о своей пятиэтажке.
Противогазы и химзащита предусматривались потому, что в Северодонецке находилось крупнейшее в Украине химическое предприятие — «Азот». Оно производило аммиак, метанол, уксусную кислоту и прочее.
Северодонецк какое-то время был одним из самых быстроразвивающихся городов УССР и впоследствии Украины: несколько научных предприятий, заводы стеклопластика и полимеров, расширялись больницы, особенно родильные отделения, население росло. После 2014 года и сдачи Луганска сепаратистам Северодонецк стал столицей украинской Луганской области.
Сейчас в городе нет даже социальных служб, а государство помогает пенсионерам и малоимущим минимальными пенсиями и пособиями. Средний доход неработающего пожилого человека с инвалидностью 12-18 тысяч рублей в месяц. Основная часть средств уходит на лекарства (порядка восьми тысяч), продукты питания многие вынуждены брать у волонтеров.
«На что эта война? Холодильники у всех с человеческий рост, хуево жили что ли? Денег хватало. Мне и сейчас хватает, только четыре года назад я одежду покупала еще», — сидя у пробитой снарядом стены своей квартиры на девятом этаже говорит уроженка Московской области Алена Петровна.
В Северодонецк она переехала еще при СССР. Отцу после демобилизации из армии полагалась квартира в любом уголке Союза, кроме столиц республик. Родители Алены Петровны давно умерли. Брат и сестра разъехались, а она так и осталась в этой квартире.
Покинуть город во время войны самостоятельно она не могла, да и куда ехать — никто нигде не ждет.
«Держусь за ручку, чтобы подняться на вторую ступеньку, а сил нет. А я всегда была подвижной, работа у меня была несидячая. Любила я путешествовать: курорты, по Золотому кольцу ездила, экскурсии. И чего Владимиру Владимировичу в нас не понравилось?» — причитает Алена Петровна.
В ее доме на улице Вилесова нет лифта, из-за этого она не может выйти из квартиры — не поднимется обратно. Просит сходить ей за сигаретами, дает деньги на два блока.
Город как издевка
Нужные сигареты продаются только в двух местах в городе: супермаркетах «Матрешка» на главных проспектах, Гвардейском и Химиков. В жилой части города еще есть какая-то жизнь, движение и звуки, хотя общий пейзаж города — разруха. Во многих домах выбиты окна, в подъездах нет дверей, иногда и ступенек, вокруг все раскопано. Но ремонта как не было, так и нет.
Подрядчики меняются один за другим, но никто не восстанавливает дома до конца, а часто делают только хуже: срезают батареи под замену, окна, при этом новые не ставят. У кого-то нет в квартире воды, у кого-то — полов. Впрочем, на выезде из города в сторону Луганска даже можно встретить полностью восстановленные дома. Но чем ближе к комбинату «Азот», тем картина печальнее: от крыш одни остовы, окна черные от гари, вокруг домов битый серый кирпич и никаких звуков. Проходная завода перекрыта колючей проволокой. О том, что комбинат когда-то снова заработает ничего не говорит, кроме российской пропаганды.
Происходящее в Северодонецке стало неприятным сюрпризом для тех, кто верил заявлениям российских чиновников и СМИ. Несколько местных жителей в разговоре с «Чертой» предположили, что в руководстве «ЛНР» кто-то специально хочет сохранять такие условия жизни в городе, из-за того, что он оставался украинским до 22-го года.
«Мне говорили, что кто-то там [в Луганске] обижен на северодончан. Ну, после 2014 года. Город же туда-сюда таскали из-за этого «Азота». То одни придут, то другие, мол, не поддержали мы «ЛНР». Но не власть же меняется, а одни бандиты на других», — считает мужчина с седой щетиной по имени Александр.
Он и его товарищ Иван представители работающего Северодонецка, у них есть хоть какая-то работа. Им сильно за 40, молодых людей в возрасте 25-35 лет в городе практически не встретить. Все здесь либо пенсионеры, либо совсем молодые люди, которые на начало боевых действий были зависимы от родителей и никуда не могли уехать. Несмотря на нехватку трудоспособного населения и кадров в органах власти, местных жителей неохотно берут на работу.
«В уголовном розыске человека три, — рассказывает Иван, оставшийся к своему полтиннику почти без волос. — Мой коллега, ему лет 40, наверное, пытался здесь в полицию устроиться, хотя бы в дежурку просто. Он пенсионер милиции украинской — не взяли. Сказали, мол, по здоровью не проходишь, хотя он вполне нормальный».
Сам Иван занимается перевозкой грузов, помогает людям отправлять и получать крупные посылки из соседних регионов: Ростовской области, Краснодарского края, «ДНР».
Его друг Александр отмечает, что ситуация в городе похожа на издевку: нет связи, почти нет полиции и врачей. Отсутствие связи нельзя объяснить даже заботой о безопасности, как в России: «Вылезаю на крышу девятиэтажки своей, а там у меня сеть есть, причем «Киевстар». Любой дрон спокойно может ее использовать».
Отказ от жизни
Помимо основной работы Иван ухаживает за престарелыми соседями, их покосившийся дом стоит на улице Лесной. Во дворе большая и громкая собака, которую он запирает, когда приходят соцработники или волонтеры. В доме мухи, клопы и тараканы.
Сразу за дверью в душное помещение, где все время горит газ, сидит безучастная женщина с неподпаленной сигаретой. На глазах очки, на плечах сиреневая накидка поверх белой ночнушки. Это Наталья Полозова, хозяйка дома, жена обездвиженного мужа и мать двух мертвых детей. Она не здоровается, почти не отвечает на вопросы. О том, что ей требуется, рассказывает Иван. Он же покупает продукты, делает небольшую уборку, кормит собаку и кота, выносит ночные ведра.
Справа от стола и Натальи небольшая комната с телевизором. Над ним на полке крупный портрет девочки с белыми бантами и в школьной форме — 2003 год, первый класс. Рядом фото в полный рост той же девочки с мальчиком пониже, братом.
В противоположном углу от этой композиции слабо и с хрипами покашливает мужчина на диване. Он выглядит так, что редко уместное, но все же визуально точно сравнение с узниками нацистских концлагерей напрашивается само собой. Его зовут Геннадий, он отказывается есть и хочет умереть.
По словам Ивана, супруги сдались и не хотят жить с тех пор, как узнали о гибели детей от бомбежек в самом начале большой войны. Были даже попытки самоубийства. На сегодняшний день им все равно, что происходит вокруг них. Наталья еще хоть немного ест, а вот накормить Геннадия хотя бы половиной йогурта — большая проблема. Мало того, что он не хочет, так еще и с трудом глотает, — скопившаяся в легких жидкость вызывает постоянный кашель, но не отхаркивается. Сегодня удается дать ему немного ряженки.
«Война вскрывает людей»
У тех, у кого есть надежда на то, что жизнь станет лучше, она разбивается о бюрократию. Причем не о ее принципиальность, а о халатность.
Почти слепой бывший сварщик Алексей надеется только на друзей, поскольку недавно вместо 14 тысяч пенсии ему пришло 4. «Я раньше жил красиво, все у меня было. Я работал на гидроэлектростанции, работал по всей Украине. А сейчас, когда война началась, все накопления отдал жене, пусть бывшая, да, но она детей увезла отсюда. Сейчас они живут в Европе и я за них спокоен», — говорит Алексей.
Тем временем в Северодонецке цены на уровне столицы крупного региона, хоть и выбор далеко не такой богатый. Спрос обеспечивают военные с высокими зарплатами, а местным жителям приходится подстраиваться.
Отопления в доме Алексея нет, газ перекрыло МЧС. Сейчас он и его товарищи собираются в квартире, у кого теплее, и выпивают, несмотря на сухой закон в городе. Они держатся друг за друга, выясняют, кому можно доверять, вместе ругаются и с властями: многим почему-то не выплачивают зарплаты и пенсии.
Как приговаривают в Северодонецке, реагируя на истории друг друга, «война вскрывает людей». Это относится к поступкам. Друзья того же сварщика Алексея или Иван, который ухаживает за семьей Полозовых, «вскрылись» как неравнодушные и добрые. В других ситуациях вскрывается мелочность и жадность.
Светлана живет в недостроенном многоквартирном доме на улице Курчатова. Она вернулась в него, когда услышала, что здание начали восстанавливать. Но очередной подрядчик бросил ремонт, и она живет буквально в бетонной коробке. Женщина просит волонтеров, чтобы набрали технической воды, выдает десяток пятилитровых канистр. Этого количества ей хватает на неделю: помыть руки, посуду, пол, а также помыться самой. При этом у соседей есть водопровод, но они отказываются делиться с пенсионеркой — счетчики. В месяц Светлана использует 200 литров воды, по местным тарифам это около 8 рублей.
Бывало и хуже. За воду могли драться.
«Тут на районе за воду готовы были убить. Меня чуть не поколотили в очереди. Местный пенсионер так замахнулся на меня, когда я к бочке с водой подходил… Я ему говорю: «набирай, я подожду». Проходит минут десять и прилет. Одному голову снесло, другому руку оторвало…», — вспоминает период острой нехватки воды во время обстрелов сварщик Алексей.
У него же ограбили квартиру жены, когда та с детьми уехала в Европу. Случай этот не единичный. Не зная, сколько будет длиться война, в городе расцвело мародерство: хватали друг у друга все, что может пригодиться в быту и для обмена. Ту же мебель могли воровать просто для разведения костров.
У одноногой Лидии Архиповны, что ждала прихода русских, после их появления пропали почти все вещи в квартире, вплоть до подушек. Сейчас ее жилище выглядит обжитым лишь наполовину. Перед войной она затевала ремонт: хотела поменять полы, подновить и утеплить стены. Все стройматериалы у нее украли, пока она была в Украине и Европе, осталась одна доска ДСП. Она просит у волонтеров хотя бы еще одну подушку.
Во дворе Алены Петровны с улицы Вилесова были конфликты, когда кто-то нерационально использовал дефицитные продукты, например колбасу. На 9 мая в 2022 году они с соседями как раз делили одну палку на всех: обжаривали на костре, каждому досталось по два кусочка. Пенсионерка вспоминает, как одна из гостей этого застолья скормила один кусочек собаке.
«Не я, но другая соседка говорит ей, Таня, ну как же так? А она ей: «я своей долей, как хочу, так и распоряжаюсь. Тут уже я сказала: «Еще голубей будем, блять, стрелять, ловить, — неизвестно, что нас ждет впереди». Слава богу, потом какая-то гуманитарка пошла, можно было тушенку с гречкой на костре сварить».
Период острого дефицита закончился, когда новая власть расщедрилась на «единовременную выплату» в 10 тысяч рублей. Как шутит Алена Петровна, этого хватает на 20 килограммов сарделек.
С едой в городе по-прежнему непросто — при низких пенсиях, солидная часть которых уходит на лекарства, консервы и крупы становятся недоступны. Поэтому актуальны пищевые гуманитарные наборы и полевые кухни. Одна из таких на углу Собора Рождества Христова, пожалуй, самого величественного и при этом целого здания в Северодонецке. В котлах варится еда, какой-то овощной суп. В палатке на земле и в пакетах лежит одежда и различные предметы домашнего обихода.
«Не у всех есть газ, не у всех есть вода. Потом, очень много пожилых. Готовка — это же творчество, это не вермишель кипятком залить. Тут надо все правильно сделать, чтобы жирно, чтобы овощами насыщенно. Дома они себе такого не сделают», — объясняет повар.
Недалеко от этой кухни, в доме на улице Гагарина, живет слепой 70-летний дядя Вася. У себя в квартире он то и дело собирает обе категории тех, «кого вскрыла война». Одни приходят, берут у него в долг и не возвращают деньги, другие разбили окна, но он всех пускает, потому что одиноко, а так хоть какая-то компания. Но, конечно, есть и неравнодушные люди — одна соседка помогает ему готовить еду, ведь даже до полевой кухни дяде Васе не дойти, другой товарищ бегает в магазин за всякими мелочами вроде курева и кваса.
На окне у него стоит маленький шипящий радиоприемник, в нем какая-то передача «Радио России». Дядя Вася предпочитает его потому, что это единственное радио, на котором помимо времени ему сообщают какой сегодня день.
«Домой ехала как контрабанда»
Валентина Семеновна живет в многоэтажке на Гвардейском проспекте, где недавно завершили ремонт фасада. Под стенами дома еще видно бежевую краску на асфальте, капавшую с люлек монтажников.
«Я прекрасно все понимаю, но когда начинаю говорить, половина слов где-то теряется», — объясняет она свою неторопливую манеру речи после контузии.
Ее квартира выглядит очень прилично, даже современно: раздвижной зеркальный гардероб в пол, не новые, но чистые шкафы, правда, все дверцы висят криво — расшатались после прилетов в соседние подъезды. От обстрелов весной 2022-го Валентина Семеновна сначала пряталась в здании соседней школы, но потом вернулась в квартиру и прожила в ней еще десять дней.
«Ничего у меня не было, только фонарик. Я молилась, чтобы он не погас. Сейчас вспоминаю и думаю, а что я тогда ела? Вроде бы картошка вареная у меня оставалась», — вспоминает она.
Пока пенсионерка сидела в квартире, по окнам несколько раз стреляли, залетали осколки снарядов, разорвавшихся неподалеку. После обрушения соседних подъездов и начавшегося пожара Валентина Ивановна могла погибнуть в квартире. Забежавшие соседи не решились тащить ее вниз несколько этажей по лестнице, да еще и в дыму. Но в итоге до нее добрались спасатели.
Ее эвакуировали сперва в Днепр, затем пенсионерка уехала в Европу. По ее словам, по Европе она ехала «как контрабанда» — прячась в багажнике. Решила вернуться, потому что не могла добиться от украинских властей выплаты пенсии. На химкомбинате «Азот» женщина проработала 38 лет.
«Меня выручила американка, — вспоминает Валентина Ивановна и переходит к теме дружбы народов, — Помирятся все: и американцы, и мы, и, дай бог, украинцы. Я хочу, чтобы все помирились после этого страха».
Внезапно она начинает плакать: «Лора из газеты “Таймс” (что именно за “Таймс”, коих много, она вспомнить не может) подошла ко мне и начала расспрашивать. Я ей сказала, что за себя ничего говорить не буду, но, скажите, почему моя родина, на тот момент Украина, не выплачивает мне пенсию уже полгода?»
Лора помогла деньгами, свела с другой беженкой из Мариуполя, познакомила и договорилась с людьми, которые в итоге провели «трансфер» до Северодонецка.
Пока Валентины Ивановны не было, ее квартиру ограбили, забрали все теплые вещи, включая одеяла, пледы и постельное белье, также вынесли посуду, чайник, в общем, «все ходовое».
«Что у него там внутри, я не знаю»
Учитывая возрастной портрет жителей Северодонецка, дети — то, что держит многих на плаву и в здравом уме. Даже сиделка Марина, которая помогает в доме у не желающих жить дальше Полозовых, держится бодро, получая новости от своих сыновей.
«Один сын у меня в Украине, от мобилизации прячется. Второй в Москве», — рассказывает она. В Северодонецке у нее огород и подработка сиделкой в нескольких домах.
Пока она выносит грязные подгузники, Геннадию становится совсем плохо, он перестает кашлять и только хрипит. Марина решает остаться на ночь, до которой Геннадий уже не дожил.
По дороге в бюро ритуальных услуг она рассказывает, как Наталья выла, как ложилась к мужу в кровать, пытаясь услышать его дыхание.
Уже на следующий день нам рассказывают про Петра Евгеньевича, который отправил сына подальше от войны и за лучшей жизнью в Германию. Сам не поехал, боялся стать обузой, а в Северодонецке дом приличный — два этажа, огород, хороший участок, все знакомое и говорят по-русски.
«Не доехал сын до Германии. Что там произошло, мы не знаем. Погиб. У Петра съехало все. Говорил, что хочет умереть и запустил себя. Я ему говорил: шевелись, что-то делай, но что у него там внутри, я не знаю», — объясняет его сосед Александр.
Петра удалось найти не сразу, хоть адрес и был правильным. Дом выглядел целым, но вся мебель накрыта скатертями и тряпками, очень холодно и пыльно, света нет. Отапливать такие помещения тяжело, и Петр переехал в сарай. В некрепко запертом предбаннике массивная дверь, за ней висит шерстяное одеяло. Внутри горит газовая плита, все четыре конфорки. Кроме плиты и небольшого квадратного стола внутри ничего не помещается. Горит лампочка на голой проводке, но тускло, углы помещения уже очень темные. За дверным проемом комната, в которой пенсионер и живет. Два старых дивана друг напротив друга. На одном мужчина спит, на втором свалены вещи.
Войти в помещение сразу не удается. От запаха мгновенно подступают рвотные позывы. Приходится выбегать на свежий воздух и зайти обратно получается только в трех медицинских масках. Это немного помогает.
На прикроватной табуретке у Петра Евгеньевича стоят полбанки супа и полстакана воды. Сам он практически не говорит. После объяснения, кто вошел и зачем, волонтеры предлагают ему поехать в больницу. Он говорит, что ноги скованы и не может встать, хотя, по заверениям соседей, еще четыре дня назад ходил.
Поднять одеяло и поменять подгузник — тоже непростое испытание. Некоторые пролежни мужчины сильно присохли к простыням из-за того, что он лежал на одном боку. Ему больно, он кричит, когда нужно двигать ноги, когда его пытаются посадить на кровать.
Пара соседей помогают донести Петра до машины на одеяле. Скорая помощь обещала быть через восемь часов, поэтому везти его в больницу приходится на личном транспорте неравнодушных северодончан.
Дорога к единственной гражданской больнице пролегает через буквально выжженный район — стадион «Химик». Среди каменных двухэтажек нет ни одной целой, парк у стадиона пустой и уже почти стал лесом из поломанных деревьев.
В больнице Петру Евгеньевичу не рады.
«Вы мне всех городских бомжей сюда будете возить? — спрашивает хирург лет 40, единственный на все учреждение, — У меня 26 пациентов не колотых».
Хирург действительно зашивается — операция за операцией, вернее, ампутация за ампутацией. Спустя три часа после анализов и осмотра он резюмирует, что Евгеньевич жить будет, но, вероятно, не очень долго.
«И запомните, в этом городе их не лечиться оставляют. Большой земле они не нужны, их здесь оставляют умирать».
