«Стреляли по нам»
— У меня было все: от машины и до кота. Все сгорело, — говорит пожилой беженец из Ямполя Сергей Иванович.
— И кот?
— Погиб. Мы успели взять только документы. На себя и на дом. Дома тоже уже нет — прилетело, потому что у меня там прятались солдаты российские.
Мы разговариваем в холодном номере бывшей гостиницы города Рубежное, из которой сделали пункт временного размещения беженцев. Это ЛНР, до фронта — около 35 километров.
Сергей Иванович сидит в шапке и куртке. На содрогающихся обвисших щеках седая щетина. Говорит он быстро, просит у волонтеров помощи для жены: «Нужен хирург-травматолог. В том году обстрел был, стая собак со страху побежала и сбила ее с ног. Она от соседки выходила парализованной, за которой ухаживала. Я выхожу с хаты, она лежит, испугался, что голова».
Во фронтовом Ямполе помощи было ждать неоткуда. За год жизни в подвале после перелома нога жены срослась неправильно. Всего под обстрелами и бомбежками они провели четыре года. Без риска быть убитым дроном или ракетой Сергей Иванович и Анна Евгеньевна живут всего неделю.
После того как их дом разбомбили, супруги погрузили спасенные вещи на велосипед и 15 километров шли пешком в сторону российских позиций, пока не наткнулись на военных. Они лесами вывезли их сперва в военную часть, а затем в Рубежное.
Вспоминая дорогу, Сергей Иванович то и дело умолкает, по щекам скатываются несколько слез. Сидящая рядом Анна Евгеньевна, видя, как мужу тяжело говорить, уточняет: «Стреляли по нам. Пока ехали, дважды спрыгивали и прятались».
У пенсионеров есть дети, братья и сестры: кто под Луганском, кто в Запорожье или Днепре — по обе стороны фронта есть родные, но старики считают, что станут обузой. Однако, им еще повезло знать, что их родные живы. У большинства беженцев нет никаких вестей о близких: четыре года жили по подвалам, а на новом месте связи нет.
«Вы знаете, как у нас города освобождаются»
В Рубежное в основном приезжают беженцы из Северска, Ямполя, Заречного, Дроновки — городков и сел недалеко от Славянска и Краматорска. Подвалы — все, что осталось от этих городов. Выживали в них люди благодаря оставленной украинской гуманитарке. А покидать свои жилища они начали совсем недавно, так как еда закончилась.
«Мы сначала даже не поверили, что в Северске кто-то остался. А оказывается там жило около 400 человек, пока город “освобождали”. А вы знаете как у нас города освобождаются — сносят все, — рассказывает молодая волонтерка Мария, которая сама пережила войну в Лисичанске. — Первый год после подвалов мы не могли сообразить ничего. От нас кто-то что-то хотел, а мы не понимали, что делать. Этот момент надо пережить. А они четыре года в подвалах — и как у них не поехала [голова] под этими бомбежками?»
Беженцы уезжают налегке, с небольшими сумками, почти всегда без денег, а документы у всех украинские, по которым они не могут получить никакие выплаты, пока не оформят российские паспорта. Из 83 человек в ПВР в Рубежном у 53 нет российских документов. Те, кто сумел получить паспорт, неделями ждут оформления второстепенных документов: ИНН, СНИЛС и других.
«Им сейчас забота нужна, обогрев какой-то, а их просто киданули в эти страшные, грязные ПВР, без нормальных одеял, без связи», — сетует Мария.
В пунктах временного размещения, по крайней мере в тех, которые недалеко от фронта, ситуация действительно тяжелая. С потоком людей они не справляются — не хватает еды, одежды, в помещениях холодно, происходят локальные эпидемии, например, гриппа.
В Рубежном ПВР относительно чистый — проживающих заставляют поддерживать порядок, и тем не менее от коричневого ламината, коричневых дверей и горчичных стен неуютно. В кухнях с несколькими плитами и школьными партами вместо столов постоянный ажиотаж. Жир на коричневом советском кафеле уже не оттирается, а в комнатах гигиены некуда вешать белье. На лестнице, которая ведет на второй этаж к жилым помещениям, растрескавшиеся окна, в некоторых проемах — фанера, она никак не держит тепло. Белая пластиковая дверь на этаж плотно закрыта, чтобы не было сквозняка.
Задача волонтерской группы — раздать заказы, которые беженцы сделали в прошлые визиты, а также узнать потребности новоприбывших. «Нам бы овощи, борщевой набор и фрукты какие-нибудь: апельсинчик, может, и две мандаринки, — скромно просит коротко стриженная женщина лет 55, — только чтобы индивидуально выдали. Потому что у нас руководство сразу все в норку прячет. Это несправедливо. Последний раз привезли консервацию, мы даже разгружать еду помогали, а вечером прихожу — нам только огурцы дали».
Ее зовут Жанна, она выбралась из Дроновки, в пункте временного размещения живет почти две недели. Она одна из немногих, кто прибыл в ПВР не с пустыми руками. С собой была пара тысяч гривен, но из-за местного курса валют ей не хватило даже на кастрюлю: «Здесь можно поменять по курсу 1 к 1.25. А если пойти в магазин с гривнами, то вообще один к одному», — добавляет она.
«Конфеток бы»
— Халат, тапочки, флуконазол, записала. Следующий!
— Кастрюля, ботинки, трусы, бюстгалтер…
— Бритва, капли для носа…
— А мне бы зрение проверить…
— Кроверазжижающие препараты надо, я после инсульта… глюкометр…ой, а гамаши есть?
В фойе кипит жизнь: четверо волонтеров сидят за партами, к ним очередь. Еще двое достают из коробок и выдают трусы, футболки, шапки, носки и продуктовые наборы. Стоит гул, волонтеры перекрикиваются, пытаются вспомнить, что у них есть с собой.
Фоном звучат человеческие истории: откуда люди приехали, кто у них погиб и что делать дальше. Кому-то обещали отправку в больницу в Ростов-на-Дону, кто-то хочет, чтобы приехал врач, многим нужны очки и проверка зрения, так как за годы в подвалах оно село.
Ажиотаж резко возрастает, когда волонтеры объявляют, что к предметам первой необходимости относятся сигареты.
— Конфеты и сигареты можно?
— Ну мы же люди, понимаем все, раз денег нет совсем, то и сигареты.
После этого многие уходившие возвращаются и просят дополнить их списки.
Больше всего обращений по здоровью. Валерий в тельняшке и трениках просит отойти в сторону из шумного фойе — из-за контузии ему тяжело там находиться. Пока он идет с волонтерами до укромной комнаты гигиены, заметно хромает.
«Я таблеток в жизни не пил, всегда как-то без них обходился, трав хватало, но после всего вот этого здоровье сдало. Наслоилось уже наверное, к тому же рядом постоянно кто-то болеет», — жалуется мужчина.
Ему предложили грудной сбор и стандартные лекарства от вирусов. Он на все соглашается. Однако, несмотря на раздробленную кость в левой ноге, отказывается от трости — не хочет к ней привыкать. Валерий выбрался из Северска вместе с матерью, сестрой и маленькой собачкой. Ехали в прицепе квадроцикла, пса он держал на руках. Кроме лекарств ничего не просит, хотя его убеждают не скромничать.
— Конфеты, сигареты, кофе, чай, футболки, личная кружка, кастрюли, паста зубная, щетки, бритвы, дезодорант, — перечисляют волонтеры.
— Конфеток бы. Сигареты я не курю, предложите, может другим, а остальное вроде есть, — откликается он.
Валерий отправляется к себе в комнату, а мы снова идем к толпе, просящей, в том числе и те сигареты, от которых наш собеседник отказался.
Среди собравшихся выделяется мужчина с аккуратной седой бородой и пожелтевшими усами. На нем серая шапка с зацепками, старая коричневая дубленка. Он подходит к одному из волонтеров:
— Мне бы духовной литературы, икону… Библию свою я потерял, больше всего переживаю. И очечки запишите мне, пожалуйста, на плюс два.
— А какую-то обычную литературу не надо? - уточняет черноволосый волонтер.
— Нет, я только духовную читаю. — после паузы он добавляет, — Сапоги не осмеливаюсь просить.
— Да почему же? Какой размер? Поищем!
Евгений, записавшись, не уходит. Он садится в дальнем конце фойе на свободный стул и молча смотрит на происходящее вокруг. Скорее всего, ему просто одиноко.
Ажиотаж спадает часа через три. На дне коробок волонтеры ищут подходящие размеры вещей для тех, кто подошел поздно. Как правило не находят, но есть и везунчики. По коридору пробегает ребенок лет пяти, ненадолго останавливается рядом с волонтерами. Улыбается, прикусывая заусенец на большом пальце. Ему вручают линейку с Халком, цветные карандаши и раскраску. Вряд ли это то, о чем он мечтал, но хоть что-то яркого цвета.
Детей в ПВР всего двое. Тот паренек и девочка 13 лет. В ее комнате очень холодно, она лежит под двумя одеялами в свитере. Изо рта идет пар. Она живет втроем с родителями. Ей нужны ручки и тетради, она пишет стихи. Все написанное ранее пришлось бросить дома, в Северске. Ручки у волонтеров еще остались, а вот тетрадей нет. «Альбом для рисования придется пока использовать. А в следующий раз обязательно привезем блокноты», — обещают ей на прощание.
Пока волонтеры собирают остатки вещей, а люди расходятся, в фойе заходит крепкий мужчина лет 50 в синем вязаном свитере. Это комендант ПВР, он следит за порядком, ведет учет жителей и их нужд. Он жалуется, что работать становится тяжелее.
— Перед Новым Годом нас перевели из «красной» зоны в «оранжевую». Весь наш треугольник (агломерация Рубежного и соседних Лисичанска и Северодонецка — прим. ред.) в «оранжевую», — поясняет комендант.
— А Кременная?
— И Кременная в «оранжевую».
— Так там же не очень безопасно, — с нервной усмешкой уточняют волонтеры.
— Так и в Лисичанске, и у нас небезопасно.
Смена цвета означает, что усложняются бюрократические процедуры. В частности, потребуется нотариально заверенный перевод украинских документов, так как ситуация в городе, несмотря на обстрелы, больше не считается критической. Нотариуса в городе нет.
Взглянуть на размеры последних футболок подходит седой не по годам Валерий: «Скажите, а вы же потом вернетесь в Россию, туда, где связь есть?». Он и его соседка помнят наизусть номера телефонов родных, которые живут где-то в ДНР. Они просят связаться с ними.
«Скажите, что мы выбрались живыми», — просит Валерий и пытается улыбнуться для фотографии родным. Получается поднять только один уголок рта.
«Россия — история, которую нельзя отменить»
Мы с волонтерами выходим из ПВР, перед глазами белое здание, у него выбиты все окна. Рядом с ним баннер «Россия — история, которую нельзя отменить», ниже телефон рекламной службы, начинающийся на +380.
Пока мы выезжаем из Рубежного, видим гору из смятых и сгоревших машин, промышленные и сельскохозяйственные постройки — все в дырах от снарядов. Затем площадь с круговым движением, с двух сторон перекрытую блокпостами. Посередине зеленый островок со стелой «Заря» в честь местного научного химического предприятия. Вокруг островка бытовки, а над площадью натянута сетка от FPV-дронов, в ней лежит запутавшаяся черная птица. На окраине, там где был частный сектор, — все уничтожено, лунный серый пейзаж.
Через несколько дней после всех согласований с военной полицией группе волонтеров удается договориться, чтобы их пустили в Лисичанск. Это город, куда беженцы из «серой» зоны, где только что прошли бои, могут попасть быстрее всего. После Лисичанска их распределяют по ПВР. В самом городе оставаться невозможно – местные жители еле выживают, нормальную жизнь там восстановить не удается.
Чтобы попасть в Лисичанск со стороны ЛНР, надо преодолеть реку Северский Донец. Раньше ее можно было пересечь по двум мостам, но теперь один разрушен, а на второй не пускают военные. Добраться до другого берега можно только по понтонной переправе.
Лисичанск — один из последних населенных пунктов Луганской области, который ВСУ оставили в 2022 году. Однако прилетает туда до сих пор — в западную часть города и в основном дроны.
Город кажется безлюдным, как и Рубежное, но после дождя и заморозков он весь — сплошной каток. Двигаться по льду на своих двоих нереально. Местные жители заказывают себе накладки-ледоступы, но шипы из них вылетают в первые 15 минут прогулки. Это дешевые резиновые изделия с Wildberries за 300-500 рублей, но иных вариантов у местных жителей нет. Иногда поверх ботинок надевают носки – так тоже меньше скользит.
Мы останавливаемся рядом с «Домом техники» — местным домом культуры, в котором при Украине был пункт выдачи гуманитарной помощи. Грязно-желтый ДК возвышается над сквером, здание все в дырах: белые балюстрады посечены шрапнелью, оконные проемы черные от гари, внутри пустота.
Напротив, через обледеневший сквер, стоит памятник героям Великой Отечественной войны — бронзовый солдат в плаще и с ППШ. Черная мемориальная табличка на постаменте уже истерлась, но слова разобрать можно без труда: «Вічна слава героям Великої Вітчизняної війни, що полегли в боях 1941-1945 рр. за свободу і незалежність нашої вітчизни». Возле памятника бегает черно-белый щенок, он никак не может найти место, чтобы удобно усесться — асфальт под уклоном, и животное начинает катиться вниз по льду.
Единственное место в этом квартале, где есть жизнь, — Свято-Митрофановский храм. Воскресную службу ведут четверо священнослужителей, трое в золотистых одеждах и один в белой. На службе поминается и российский патриарх Кирилл. Женский хор запевает «аминь».
После молитвы общая трапеза. На пути к полевой кухне, которую расположили за храмом, лежит один из сбитых снарядом куполов: с одной стороны на нем осталась позолота, с другой — только ржавые перегородки. Таких полевых кухонь в Лисичанске несколько. Регулярно на них трудится до полусотни волонтеров из местных жителей. Лисичанск до сих пор закрытый город и только сейчас в него заходят первые гуманитарщики, хотя российская армия его заняла еще в 2022 году.
Не небольшой площадке из кирпичной кладки раздает еду Елена. К ней выстраивается очередь человек 20. Получившие порцию сразу не едят — сперва греют руки о дно пластиковой посуды.
«Про нас недавно узнали военные и стали делиться продуктами — дали мешок гречки. А сейчас у нас тушенка заканчивается», — рассказывает девушка. Несмотря на то, что сейчас идет Великий пост, желающих церковь кормит и мясом.
«В начале марта пошли к нам из-под Белогоровки семь человек через поля. Двоих человек они по дороге потеряли: одного дроном убило, а бабушка, которую на тачке они везли, замерзла насмерть, — рассказывает Елена историю одной из многочисленных групп беженцев, которые идут в ставший российским Лисичанск за хоть какой-то жизнью. — Мы спрашивали у них: «Что вы там ели?»»
«До определенного момента приезжали украинские волонтеры. Потом последний украинский волонтер приехал на мотоцикле и его убило — разлетелся на куски. Больше никто не приезжал. В течение полугода они ходили искали закрывачки, потом рискнули пойти к нам. Пятеро дошли».
Однако и в городе проблемы буквально со всем. Елена жалуется, что ничего не восстанавливается, а людям не платят зарплаты: «Местные пошли работать, те же дома восстанавливать, а их кинули, полгода они отработали, а их кинули. Вот приходит молодой мужчина за гуманитаркой, я ему говорю, почему вы сюда пришли, вы же можете работать. А он мне: «я работаю, — не платят»».
Проблемы тянутся одна за другой: нет тепла — обморожения или пожары из-за плохих обогревателей, включенных в одну розетку. Нет связи – не вызовешь скорую или пожарных: «Врачей нет, у нас в одном лице и кардиолог, и терапевт, и хирург, который аппендицит вырезать не может. От этого умирают люди», — объясняет Елена, что будет, если даже добраться до больницы.
«Начинается отчаяние»
Пока мы общались с Еленой, многие прихожане доели свои порции. Люди подходят за новыми, спрашивая, осталось ли еще и можно ли взять с собой немного еды, чтобы поделиться с теми, кто в храм сегодня не пришел. Девушка с улыбкой наполняет одноразовые тарелки, дает побольше серого хлеба.
Лисичанск был на линии фронта еще в 2014 году. Недолго даже контролировался силами пророссийской «Народной милиции» ЛНР. Однако ВСУ выбили сепаратистов из города и построили укрепления. Многие жители пошли после этого в украинскую армию, поскольку зарплаты были высокие, а фронт «где-то там, в Донецке».
Когда же наступил 2022 год, Лисичанск сразу оказался под огнем и уже в июле украинские войска отступили оттуда, позволив ВС РФ занять населенный пункт. Ситуация, однако, оставалась острой, так как любые виды вооружений, в первую очередь дроны, легко попадали в город. Люди также жили в подвалах. Один из таких прямо возле церкви — склад универмага «Дитячий світ».
«Мы сюда спускались в старых простеньких одеждах, жалко же, ведь тут пыль, подвал. А в храме у нас были красивые, дорогие, вышитые облачения. В итоге храм сгорел вместе с этими вышитыми облачениями», — весело рассказывает 47-летний отец Михаил, который помимо служб духовных, занимается служением социальным — он городской волонтер. После случая с пожаром он научился не откладывать новые вещи до лучших времен, поскольку «не знает, что будет завтра».
За входом на склад все серое и грязное: серая шахта, серые ступени, стены тоже серые — грунтовка выступает из-под блеклой синей краски. Два пролета вниз и подвал. Бросается в глаза плакат о пожарной безопасности на украинском языке. Его пытались сорвать, но приклеен он намертво.
«В 1956 году власть принимает решение, что храм надо разрушить и построить «Детский Мир». Алтарная часть здесь осталась — под склады», — рассказывает историю подвала-убежища Михаил.
Бомбоубежище — это длинный угловатый коридор с той же синей облупившейся краской и темно-коричневыми дверями по бокам. К стене прибиты доски, на них стоят свечи. Это единственный источник света в здании. На одной из коричневых дверей поверх трафаретной надписи «склад» мелом написано «Церковь» и «Храм», между двух крестов висит икона. В центре комнаты шкаф, на полках которого стоят иконы, над ними — трафаретная надпись «Не кури». У этой надписи проходили церковные службы под бомбежками.
«Русские нас две недели брали штурмом. Когда они начали нас бомбить, Украина ответила двумя Хаймарсами и прилетело на Ж/Д вокзал. Мы в подвале тогда с мужем были. Он выглянул и говорит: «асфальт на город сыпется»», — рассказывает пожилая Антонина, которая помогает при церкви.
Жители Лисичанска не ждали, что станут беженцами: думали, как в 2014-м, через две недели вернутся. Уезжали налегке. Несмотря на то, что город заняла российская армия и бои на улицах прекратились, ситуация оставалась острой вплоть до декабря 2025 года, когда был захвачен Северск. Таким образом удалось отодвинуть ВСУ, усложнив им обстрелы Лисичанска.
«Главное, что нету дронов, которые за людьми гоняются. Они за машинами летали, если мужчина ехал или шел, по нему ударяли. За детьми гонялись. Детей, слава богу, не убивали, но они бежали, прятались, это очень страшно», — вспоминает Елена.
До войны в Лисичанске, по данным портала MinFin.ua, жило около 93 тысяч человек. В военные годы летом около 35 тысяч, а зимой город пустеет. Местные жители говорят, что остается всего несколько тысяч человек.
Школы как таковой в городе нет. Образование устроено так: в определенное время каждый класс приходит в здание школы, где учителя дают домашние задания и краткие разъяснения по предстоящей для изучения теме. После этого дети идут домой учиться. Из внеклассных занятий есть музыкальная школа и кружок рисования (раньше их было по три).
Только недавно в городе пропала острая нужда в общественной душевой палатке. Одна из таких еще стоит у церкви. Внутри — прилепленные друг к другу кабинки из металлических белых поддонов и цветных занавесок, скамейки для переодевания и стоящие в два этажа стиральные машины. Работает там одна женщина каждый день, кроме воскресенья, с 9 до 16 часов.
«У нас здесь стояли очереди. Сейчас с водой стало лучше — очереди выстраиваются только к стиральным машинам. Под многоэтажки гусаки поставили, не на этажах, но хотя бы возле подъезда есть гусак, где люди могут набрать себе и поднять воду», — рассказывает Елена из церкви.
Идти от палатки приходится по скользким деревянным мосткам. За сетчатым металлическим забором по правую руку пустая улица. В начале улицы бросается в глаза почти полностью разрушенное розоватое здание. На нем сохранился большой синий билборд «Управління патрульної поліції Луганської області».
«Мы не питаем особых надежд, но нам бы отопление элементарное, воду, и люди сами начнут о городе заботиться, — жалуется женщина. — В нынешних условиях очень тяжело выживать, начинается отчаяние, уныние, и просто уже смысла жизни не видят люди, потому что это не заканчивается».
«Дождались освободителей»
Пожилая Антонина, которая помогает при церкви, с трудом выходит на улицу. Волонтеры вызываются ее подвезти. По дороге она показывает рукой на заброшенные и поврежденные здания и рассказывает, чем они были раньше: «Вот здесь было кулинарное училище, а здесь музей угольной промышленности, а там химическое училище, сюда Менделеев приезжал».
Машина едет по главной улице мимо двухэтажных домов: «Вот здесь был обком партии, сюда танком заехали хохлы», — неожиданно произносит она. При этом об отношении к Украине она говорит спокойно, Не нравилось только, что в магазинах, когда она говорила по-русски, ей отвечали по-украински. Она указывает на склады, которые сжигали украинские военные при отступлении.
Когда в город вошли российские войска, Антонина обрадовалась «своим». Это были штурмовики ЧВК «Вагнер».
«Я ж не знала, что это преступники. Мы обрадовались, а они в первый же день украли машину у наших родичей», — рассказывает пенсионерка.
Из-за «вагнеров» умер и муж Антонины. По ее словам, когда они поехали к родным постираться и передохнуть, в их дом заселили «саперов и минеров». Узнав, что хозяева возвращаются, военные покинули дом, прихватив с собой разные вещи и оставив кучу грязи.
Муж Антонины, когда это все увидел, не сдержался и разразился тирадой. Услышала ее и соседка, которая «закрутила любовь» с командиром тех самых «вагнеров». Обиду она приняла и на свой счет, рассказала об этом вооруженному любовнику, а он послал разобраться своих боевиков: «Мужа солдаты не убили, но домой он вернулся бледный, ходил как палка, не мог наклониться. Потом боль, тромб вошел в желудок, реанимация и 10 последних дней в больнице в Луганске». Теперь Антонине приходится жить «в мире» с людьми, из-за которых умер ее муж.
На краю города Антонина выходит из машины и идет к своему дому с заклеенными пленкой и скотчем окнами.
