Подмосковье. Декабрь
Первый раз я оказалась на похоронах военного в декабре 2022 года, через несколько месяцев после объявления частичной мобилизации. Информацию нашла в тематических пабликах.
Пара часов дороги от Москвы и я оказываюсь в N — ничем не примечательном небольшом подмосковном городе. В общей серости сливались дома, земля, небо, люди. Едва ли не единственное яркое пятно — блекло-розовый Дом культуры в центре города. Этот цвет почему-то особенно запомнился: казалось, он совершенно не соответствовал ни происходящему, ни общей мрачности вокруг. Не рассчитав время в пути, я приехала слишком рано. Стоял мороз. Погреться было негде — только небольшой сельский магазин напротив. Я поняла, что церемония начинается, когда магазин стал наполняться людьми в военной форме. Они покупали воду и конфеты, вероятно, чтобы положить потом на могилу.
Прощались с погибшим в Доме культуры. Он был мобилизованным сотрудником Росгвардии. В центре зала стоял переполненный цветами закрытый гроб. Складывалось ощущение, что с погибшим прощается едва ли не весь город. На церемонии выступала глава администрации, ее речь была настолько формальной и пустой, что содержание трудно запомнить, даже если очень стараться.
Отпевание проходило в сельском храме на кладбище. Свет внутри был приглушенным. Здесь гроб открыли. Тело мобилизованного искали и опознавали около трех недель: он погиб на второй неделе после отправки в зону боевых действий. Тело уже потемнело, приобрело иссиня-черный оттенок. В храме ощущался тяжелый запах, перебивавший ладан.
После отпевания гроб засыпали цветами, внутрь положили ленту Росгвардии, вынесли к могиле. Рядом стоял военный оркестр — совсем молодые ребята, на вид не старше двадцати лет. Неподалеку в шеренге выстроились такие же молодые военнослужащие с автоматами. Гроб опускали в землю под гимн России и оружейные залпы. Женщина рядом со мной сказала, что ей кажется, будто в этой могиле лежит ее страна. Эта фраза почему-то особенно врезалась мне в память.
Кострома. Январь
«…на 25-м году жизни в ходе выполнения задач СВО погиб лейтенант… награжден орденом Мужества посмертно» — такое объявление я увидела в одном из пабликов, где фиксируют сообщения о погибших. К тексту была прикреплена фотография: молодой смуглый парень с широкой, открытой улыбкой. В школе таких обычно называют «главным заводилой».
Прощание устроили в Свято-Троицком Ипатьевском монастыре в Костроме — монастыре XIV века, пережившем множество эпох. Теперь его стены стали свидетелями еще одних похорон. Пятиярусный иконостас, запах ладана, гроб в центре храма. Рядом — портрет того самого парня, ради которого все собрались. Храм переполнен.
У закрытого гроба стоит женщина в черном платке. У нее впалые щеки, кажется, если бы гроб был открыт, ее лицо выглядело бы бледнее любого мертвого. Она бесконечно меняет салфетки и плачет. Вокруг — молодые люди, ровесники лейтенанта, очевидно его друзья. Они держатся за руки и тоже не перестают рыдать.
В храме тихо. Священник начинает проповедь — говорит о праведной смерти, о «правильной войне с Америкой», о «ненапрасной трагедии». В этот момент особенно тяжело смотреть на мать. Еще труднее понять, зачем и почему звучат именно такие слова.
Гроб выносят. Первыми идут мать и близкие друзья. На кладбище — обычные гражданские захоронения и мемориал «Памяти воинам, погибшим в контртеррористических операциях на территории Северо-Кавказского региона Российской Федерации». Неподалеку — несколько рядов свежих могил уже этой войны. На тот момент их было около пятидесяти. Флаги ВДВ — сине-зеленые полотнища с надписью «Никто кроме нас». Рядом — могилы военных разведчиков: летучая мышь на черно-синем фоне и слова «Выше нас только звезды». На табличках годы рождения: 1992, 1990…
На одной из могил — стихотворение, напечатанное и помещенное под стекло, чтобы его не разорвали снег и дождь:
«Спит мой мальчик в холодной земле,
Он погиб на ужасной войне…
Не желая себя, своих сил,
Ты хотел, чтобы мир победил!
Мы гордимся тобою, родной!
Ты в сердцах будешь вечно живой
Не обнять только, Паша, тебя!
Не услышать твой смех и слова…
Что случилось мне трудно понять,
Может, встречу тебя я опять?
И ты скажешь мне: «Батя, прости,
Что ушел, не пожавши руки…».
Снизу подпись: «Любимому сыну». Год рождения — 1997.
Небо — цинкового цвета, вороны галдят, морозная тишина. Оркестр и срочники с автоматами стоят в ряд — как и в прошлый раз. Теперь это уже не ошеломляет как в первый раз.
Мать бросается на гроб и просит не опускать его в землю. Люди оттаскивают ее, держат за руки, а она кричит — даже не кричит, а воет, по-волчьи: «Прости меня, сынок, что я разрешила тебе туда пойти. Прости». Это «прости» разносится по всему кладбищу. Я никогда не слышала такого отчаянного, истошного «прости» и таких стонов.
Кто-то в толпе тихо сказал: «Самое трудное в смерти — это жить после нее, если умер не ты».
Я решаю побродить по кладбищу, слишком в меня попал этот крик, хочется кладбищенской тишины. Набредаю на еще одну могилу со стихотворением, но уже не под стеклом, а заламинированное:
«За что, зачем? Мне, люди, объясните,
Ну почему же мой погибнуть должен сын?!»
НЕТ…Душа не хочет принимать.
Кто нам ответит: Зеленский, Байден,
Может, Путин. Когда войне конец?
О, Господи, прости!
Тут никого не стоит обвинять –
Был приказ за Родину, за мать…».
Псков. Январь
Еду в Псков — город ВДВ — с мыслью, что здесь военная история буквально под ногами. В этот раз без анонсов и мероприятий, просто искать. Так называемое кладбище ВДВ — на отшибе: от вокзала маршрутка, по пути на десятиэтажке граффитиВ ночь с 29 февраля на 1 марта 2000 года в чеченской войне погибла 6-я рота 104-го парашютно-десантного полка: 84 военнослужащих, включая всех 13 офицеров.: «Прощай, шестая рота, ушедшая в века! Крылатая пехота небесного полка».
Добраться непросто: трудно понять, где выйти, еще труднее — идти по полю, когда не знаешь дороги. Ориентиры — река и церковь, и до одного, и до другой минут по двадцать пешком. Вдруг останавливается машина — семейная пара предлагает подвезти. Соглашаюсь: мороз сильный. По дороге зачем-то говорю, что ищу «погибшего друга папы» — в тот момент это кажется проще, чем объяснять, что я хожу по могилам незнакомых мужчин в поисках ответов, даже не сформулировав вопросов. Пара едет в храм за кладбищем.
Само кладбище почему-то напоминает мне слоеный торт (не сочтите кощунством): бесконечные венки разных цветов, а над ними — флаги ВДВ, кажется, пять рядов подряд. Ветер такой, что флаги вытягиваются в одну линию, горизонтально.
На могилах — детские рисунки под снегом. У танкиста 1986 года рождения на кресте висит шлемофон, рядом — брелок-сердечко. Из-под занесенных снегом венков выглядывает рисунок солдата с подписью «Мы рядом». На соседней могиле десантника 1992 года — голубой берет в центре креста над фотографией, по бокам — шевроны Z и V, закрепленные кабельной стяжкой.
Звонарь начинает бить в колокола. Трепещущие на ветру флаги будто движутся в такт колокольному звону.
В храме встречаю ту самую пару. Женщина спрашивает: «Нашли?» Я отвечаю, что нет. И вдруг она начинает плакать. Я не понимаю, в чем дело, даже спрашиваю, не обидела ли ее. Оказывается, ее сын сейчас воюет в Украине и уже неделю не звонит.
Мы долго говорим о войне и о жизни. Выясняется, что она сама продает военную форму и амуницию. В итоге они увозят меня с кладбища, и мы едем в соседний город есть блины.
По дороге обратно в поезде читаю книжку Ольги Алленовой «Чечня рядом. Война глазами женщины»: «В каждой семье во время войны были похороны. Война – это нескончаемые похороны».
Иваново. Июль
Летом 2023 года произошел вооруженный мятеж Пригожина. Он объявил «марш справедливости» на Москву в знак протеста против высшего военного руководства. Во время этих событий, по сообщениям военных блогеров, были сбитыВо время мятежа Пригожина бойцы его ЧВК сбили 1 самолет и 6 вертолетов российской армии. несколько российских военно-воздушных судов. Предположительно погибло 13 пилотов и членов экипажей, хотя официальных подтверждений нет. В некрологе пресс-службы руководства Ивановской области говорилось: «При исполнении воинского долга 24 июня погиб экипаж самолета ИЛ-22». Точное количество погибших не называлось.
Сведения о летчиках постепенно появлялись в социальных сетях, у Z-блогеров и военкоров. Пятеро из них были родом из Иваново, и я начала искать информацию об их похоронах. Обычно в публичных каналах или группах (даже если они совсем локальные и маленькие) появляются сведения о дате и месте похорон, в этом же случае — ничего.
Рано утром я приехала в Иваново, отправилась на одно из самых известных и больших кладбищ города. Часто на обычных гражданских кладбищах есть отдельные секции с военными, погибшими в Афганистане или Чечне. Теперь появились и секции с павшими в Украине. И они продолжают разрастаться. Пока искала на этом кладбище церемонию похорон вдруг раздались выстрелы — это были учения на полигоне неподалеку. Добравшись до секции с военными, я поняла, что это не то место: ни одной новой могилы, ни одного человека — только десять аккуратно выстроенных рядов старых захоронений. Нужно было искать дальше.
Подъезжая к следующему кладбищу, я увидела огромное количество машин и поняла: это оно. Посреди кладбища — мемориал погибшим в Великой Отечественной. Памятник — мать с солдатом на руках и надпись «Вечная память воинам». Здесь же на аллее героев в закрытых цинковых гробах лежали четыре летчика. Вокруг было очень много военных, все в парадной форме — столько человек в строю я видела разве что по телевизору на параде. Были и высокие военные чины. Все выстроились в ряд и поочередно бросали землю на гроб. Молчание, жара и тяжесть момента — все это ощущалось очень остро. Но будто бы жара всегда помогает скрашивать трагедию.
Несмотря на множество официальных сообщений о погибших летчиках и исключительность обстоятельств смерти — перестрелка между представителями одной стороны конфликта, прессы я не встретила.
Иркутск. Июль
С начала полномасштабной войны в Украине по подсчетам на основе открытых источников, из Иркутской области погибли 4 850 военных. Я поехала на Александровское кладбище в Иркутске, где были похоронены как участники ЧВК «Вагнер», так и военнослужащие Минобороны.
Кладбище скрыто в лесу среди елей и сосен и оно поражает своим масштабом: километры дорожек, холмы, заросшие поля, тишина, нарушаемая только редкими шагами.
На одном из холмов, внезапно вырастая из земли, стоит табличка: «Здесь захоронены бойцы ЧВК “Вагнер”, отдавшие жизнь за родину». Ряды простых деревянных крестов выстроены так ровно, что кажется, будто время здесь остановилось. Флагов почти нет — лишь два, скромно прислоненных к крестам. Но много венков с символикой ЧВК: зловещие черно-желто-красные цвета, посередине золотая звезда, вписанная в круг с перекрещенными мечами, и надпись: «ЧВК Вагнер: Кровь, Честь, Родина, Отвага». Даты рождения на крестах — 1998, 2002, 1990, 1976 годы… Я насчитала около 60 могил, все на отшибе, чуть заметные среди лесного пространства.
Что здесь, что едва ли не на всех захоронениях «вагнеров» нет ощущения, что их кто-то навещает, возможно, потому что среди них много сирот и бывших заключенных. Простые кресты, незамысловатые таблички, выгорающие фотографии. В отличие от захоронений остальных военных, где всегда есть и рисунки, и свежие цветы, и конфеты, и стопки.
На Александровском кладбище военные Минобороны похоронены на «аллее героев». Здесь, в отличие от захоронений бойцов ЧВК, совсем другой мир: могилы украшены венками и цветами, яркими и свежими. На могиле мужчины 2003 года рождения — детский портрет, точь-в-точь повторяющий фотографию на кресте. Следующая могила — человека 1998 года рождения — с портретом, будто вырезанным из выпускного альбома. Последняя, которую я увидела, — 1993 года рождения; рядом лежит венок с надписью: «Михаилу от коллег из СИЗО‑1».
Рядом огромный кусок земли расчищен от леса и кустарников, отдаленно напоминает площадку под застройку или парковку. Когда я там была, могилы военных занимали меньшую часть подготовленного к массовому захоронению пространства.
Курск. Зима
Кладбище находится недалеко от центра Курска. На входе встречает монумент: «Мужественным воинам России, вечная слава, вечная память». Перед глазами — три ряда могил, выстроенные ровно и аккуратно, все выполнены в граните. Когда-то было решено, что все военные кладбища будут оформляться в едином стиле, и теперь гранит стал правилом.
Спереди — плиты с привычной информацией, а сзади — портреты в форме или просто ФИО и небольшая цитата. Не все военные изображены в камуфляже: родственники некоторых выбрали фотографии в гражданской одежде. Могилы аккуратно обрамлены железными оградами, земля присыпана белыми камнями. У каждого чугунного креста — флаг России, а на отдельных могилах вместо креста установлены бюсты на граните, над которыми высечен крест.
И все это время, пока я бродила между рядами, где-то в городе регулярно раздавался сигнал воздушной тревоги, напоминающий, что война еще не ушла далеко. На тот момент ВСУ еще оккупировали часть Курской области, и не смотря на то, что сам Курск буквально на передовой не находился, ощущение войны и напряжения присутствовало в городе: в город регулярно прилетало, постоянно звучит воздушная тревога.
Совсем свежих захоронений на том кладбище не было — несколько рядов могил, где лежат порядка 40 человек уже успели оформить в едином стиле, но бросалось в глаза, что везде свежие цветы и в целом видно, что их навещают.
***
Война регулярно о себе напоминает: мужчины в военной форме на вокзалах и в поездах, разнообразная реклама с призывом поступить на военную службу, новости о прилетах в тот или иной регион. При этом масштаб горя и колоссального количества погибших осознать и увидеть в обычной жизни сложно.
На кладбище, это должно быть заметнее. Но лично я на кладбищах забывала думать о войне — мне лишь беспрестанно казалось, что мы в огромной трагедии. Трагедии, которая забирает очень маленьких людей. Только мертвое, часто молодое тело и вокруг люди, которым без этого человека будет очень трудно жить.
