Это самый обычный русский город. Река делит его на две половины, по улицам ходить надо осторожно — дороги в камнях и выбоинах. Вечером мосты подсвечиваются яркими огоньками, на площадях в марте еще стоят наряженные елки, на рекламных щитах и досках объявлений крупно прописаны суммы «за участие в СВО». А когда пытаешься расплатиться в магазине по QR-коду, слышишь изумленное: «Откуда вам здесь интернет? Уже полгода ничего, кроме Max, не работает».
Как и во многие другие города России в 2022 году сюда начали привозить беженцев из Украины. Они здесь живут уже четыре года в местной гостинице — пятиэтажке в центре с таксофоном в цоколе и длинными ковролиновыми коридорами. Город находится в отдалении от больших трасс или ключевых развязок, поэтому туристов здесь можно пересчитать по пальцам.
«Что вы, никаких беженцев здесь нет!» — моментально восклицают администраторы при попытке поговорить. А потом объясняют: «Привыкли не распугивать гостей, у нас ведь, знаете, даже из Москвы бывают».
Слово «Москва» — волшебное! Владимир*, крепкий мужчина в куртке Adidas, хватает меня за рукав: «Вы может, узнаете через Москву про нас? Что с нами дальше будет?»
Владимир — тракторист из АртемовскаАртемовск — он же Бахмут, город в Донецкой области. С 1924 года по 2016 годы он назывался Артемовск, после чего его переименовали в Бахмут. В пророссийском нарративе используется исключительно историческое название Артемовск, в проукраинском соответственно Бахмут. В этом тексте мы пишем именно так, как говорят в беседе с нами сами его жители., здесь устроился оператором на железку. Он благодарит Россию за паспорт и за комнату, но по истечении четырех лет начинает нервничать.
«Сначала “Красный крест” нам обещал поддержку — два раза выслали деньги, еще из администрации города заходили в 2022 году, говорили, что вот-вот дадут инструкции, что делать дальше, но с тех пор их не видно, — Владимир сжимает в замок большие красные руки и негромко стучит по столу. — Мы — списанные люди. Я бы вернулся в село, но там серая зона, просто так не впустят, а дом при первых бомбежках рухнул. Видео мне посылали».
Владимир любит перечислять, что было вокруг того дома: «шестьдесят соток земли, тридцать поросят, три свиноматки, гуси, утки, куры, хлеб из печи по утрам, яблони, груши, вишня, картофель, огурцы». В магазин не ходили. На новом месте Владимир тоже в магазин не ходит — привык к казенной еде. Зарплату откладывает: все ждет момента, когда с работы попросят уйти на пенсию, а из ПВР — в самостоятельную жизнь.
«Не говорите на своем хохляцком!»
Ада на Москву не уповает, но знает, как это слово действует на остальных. Однажды ей пришлось разыграть звонок в Москву в паспортном столе: целый год сотрудники просили деньги «за ускорение» и не выдавали паспорт. Требовали документы о браке, которые подтвердили бы смену фамилии почти шестьдесят лет назад.
«Я уже говорю сотруднице, вот ты на машину какую хорошую, дорогую заработала, вези меня в село под Купянск, вместе поищем документы. Я дорогу отсюда не знаю. Все, понятно, посмеялись. Я тогда вышла в коридор, позвонила подруге и стала делать вид, что составляю жалобу на паспортный стол. Да, смешно! Но год без денег и не на такие шутки наведет».
Паспорт выдали через две недели. Ада не знает, что для сотрудников звучало суровее: «Москва» или «приемная президента», но с тех пор жить стало спокойнее. Появилась пенсия, минималка. Трудовой стаж, пятьдесят лет в бухгалтерии, никто не засчитал — документы из серой зоны не забрать, «да и вряд ли они сохранились».
Ада красится в рыжий и стрижется под машинку, носит яркие свитера и нитку жемчуга, при ходьбе опирается на костыль — болит правая нога. На лице у нее витиеватые тонкие шрамы.
«В соседний дом попал снаряд, меня волной отбросило к стене. Зрение ухудшилось, из лица мне много месяцев еще удаляли осколки. Но, ничего, жива! Мне тогда военные сразу сказали: “Приложило вас хорошо, но хорошо, что не сильно!”»
Из дома в Купянске Ада уезжала впопыхах. Вещей с собой особо не взяла, а гуманитарка до ПВР за годы войны доезжала всего несколько раз.
«Приехали [военные] на “Уралах”, объяснили, что скоро будет очень жарко здесь, бить будут сюда. Велели собираться. Я свои и сына трусы и носки сложила в одну сумку, он еще машинку стригальнуюДля стрижки волос. схватил, она в дороге сломалась, видимо, упала где-то, а я шкатулку с побрякушками впопыхах забыла. Там старинные драгоценности, камни были, — все мое наследство. Наверное, сейчас и есть эти черные дни, когда вещи можно было бы распродать и жить».
Первое время Аде помогал Саша, рослый мужчина из другого села близ Купянска. Они познакомились в белгородском палаточном лагере, разговорились. Саша сопровождал ее на прогулке — после контузии один глаз у Ады ничего не видел — дальше решили ехать вместе. Заселились в один ПВР.
«Сейчас не до выбора. Нормально с человеком, значит, буду за него держаться. Во многих вещах вместе проще», — объясняет женщина и заваривает пакетики фруктового чая в граненых стаканах.
Из мебели в комнате деревянный стол, табуретка, две металлические койки и узкий высокий шкаф — до полок Ада не дотягивается, а на табуретку вставать страшно. Туалет общий в коридоре, а душ только в цоколе. Ада говорит, что Саше повезло больше — у него комната с душем и ему не надо постоянно выпрашивать у администраторов ключи.
На родине Ада жизнью в целом была довольна. Одна мечта, правда, у нее не сбылась: в конце первого курса медицинского упала в обморок на препарировании лягушки. Врачом так и не стала и с тех пор боится лягушек. Тем же летом она подала документы на бухгалтерские курсы, и у нее сложилась хорошая карьера. Купила несколько квартир, построила дом, сыновья подрастали на всем своем, с огорода.
К столовой по расписанию за несколько лет жизни в ПВР она до сих пор не привыкла. На пенсию покупает чай и свежий хлеб в булочной. Вся комната у нее заставлена банками с вареньем: черничное, земляничное, малиновое и крыжовник. Все, что удалось собрать за лето в пригородном лесу, куда ездит вместе с Сашей.
Недавно из-за этих банок случилась неприятность: Ада не успела спрятать электрочайник перед приходом администратора гостиницы. Ее отругали и заодно велели выбросить и банки.
«Хорошо, Саша себе забрал половину в шкаф и под кровать, но как они представляют, мы с сыном должны разместить всю свою жизнь на девяти метрах?».
Сереже, сыну Ады, сорок пять, он — средний. Старший умер за несколько лет до войны. Младший с женой и ребенком выбрали другой город для переселения. Сережа — рослый темноволосый мужчина с широкой улыбкой на чуть заросшем лице. Он работает на стройке пятидневку и иногда выходные. В конце месяца получает тридцать тысяч рублей. Каждый день он возвращается с карманами, полными чупа-чупсов. Относит детям, родственникам Саши, — они в России давно, живут в соседнем районе этого же города.
«Так все деньги и расходятся, — сетует Ада. — Сережа получил травму головы в детстве. Он добрый, ужасно добрый. Но изменился с тех пор. Этим пользуются. Его сколько раз здесь по пути на работу отлавливали, забирали в участок, он ничего им сказать не может, мне только звонит: “Мама, неси деньги”. Я беру со своей пенсии-минималки деньги и несу крепким мужикам-полицейским. А однажды у меня что-то с телефоном было, так они четыре дня его там продержали на сухпайке, пока я сама догадалась прийти. А как приду, мы с Сережей переговариваемся, пока там все оформляют, они кричат: “Не говорите на своем хохляцком!” А на каком мне в семьдесят пять лет говорить? В селе всегда на суржике говорили».
Сережу забирают с улицы и ведут в участок «до выяснения обстоятельств». То у него нет с собой паспорта, то он не может внятно объяснить, где и кем работает. Полицейский участок находится в соседнем квартале, в первые месяцы там побывали многие мужчины местного ПВР. Побывали в качестве простого и быстрого инструмента заработка — вряд ли кто-то из них, будучи беженцем, стал бы обращаться в вышестоящие инстанции. Дольше всех не оставляли в покое безропотного Сережу и Аду, которая всегда отдавала за него, сколько просили. А если столько не было, то занимала у своего друга Саши.
«Руки заняты, и уже с ума не сойдешь»
Из родного села Ада привезла и недоброжелателей. Грузная кареглазая Ирина в крупных очках и красном махровом халате все свободное время проводит со спицами — плетет круглые коврики. Ирина всегда демонстративно отсаживается от Ады, если оказываются рядом на диване в холле. Соседку Ирины зарезал родной внук, когда та не дала ему на дозу. Тело вывозила дочь убитой — надеялась спасти сына. Завернула в ковер и везла на велосипеде в лес. Не помогло — пропажу человека обнаружили, убийцу нашли и посадили.
«Ада как приятельствовала с дочерью моей соседки, так и продолжила. А я как на нее посмотрю, вспоминаю, ту, которая с кровавым мешком на велосипеде части своей матери везет в лес. Как можно после такого с человеком общаться?» — вопрошает Ирина.
Друзей в ПВР Ирина не завела, хватает общения с дочерью и внучками. Ради них она в свое время поспешила уехать. До родного села доходили слухи о войне, но допустить такое в реальности было сложно.
«Я утром двадцать четвертого [февраля 2022 года] сварила картошку, зову малых завтракать. А мне внучка говорит: “Ну какая толченка, бабушка? Война началась! Одноклассники, кто к границе поближе, уже в подвалах”, — вспоминает Ирина. — Во Вторую мировую войну к нам, кстати, немцы не зашли. Неудобное село, болотистое, но в этот раз это никому не помешало. БТР проехали, соседи стали ложиться с раздробленными ногами — по всему селу жабыПротивопехотные осколочные мины, выпрыгивающие из земли, когда на них наступают. валялись».
Ирина вспоминает, что до лета 22-го из их села людей не вывозили. За это время обострились отношения с соседями.
Ее ближайшая подруга однажды зашла на чай и кашу и внезапно между делом сказала: «Я бы таких, как ты, к стенке ставила!»
Ирина себя пророссийской никогда не считала, но о том, чтобы уехать с войны, задумывалась часто. Выбора, куда ехать, жителям ее села не предоставляли: «Солдаты заехали к нам на простреленных “буханках” и дали три часа на сборы — пока не поедут обратно». Она с сожалением вспоминает, как пришлось оставить четыреста банок консервации и несколько ящиков заморозки.
Здесь, в ПВР, овощи и фрукты давно сошли на нет, рацион составляют крупа, супы и хлеб. Достоверных причин этого никто не знает: не то финансирование так сильно урезалось, не то из-за того, что начальство перестало ездить с проверками, до жителей теперь доходит лишь малая часть положенного.
У Ирины одноместная комната без туалета. Кровать, стол, табуретка и горка самодельных ковриков на подоконнике. Бирюзовые, цвета фуксии, алые, зеленые, круглые, крупной вязки, не всегда ровные, немного перекрывают свет из окна.
«Я чего, думаешь, эти дорожки все плету? — спрашивает Ирина. — Осатанеть иначе можно от безделья. Меня дочь ругает, что я таким занимаюсь: “Мам, ну, сплела, скрути это, отнеси на помойку”. Они это ни в комнату, ни в коридор не хотят себе брать, мол, непрезентабельно. А я главным образом для себя это плету — руки заняты, и уже с ума не сойдешь».
Она хочет съездить домой, где могилы все близких. Считает, что бросила их и не знает даже, целы ли они. «А на постоянное житье я бы в Курск или Белгород хотела, поближе к родным местам, конечно. Но сразу туда не получилось в ПВР определиться, а сейчас дочка и внучки уже не поедут, у них здесь работа, учеба, хлопцы. Так что остается надеяться только на то, что отсюда нас не попросят».
Положил перед своей дверью ковер работы Ирины только Олег. Олег очень худой, пьет много сердечных лекарств и всегда растирает глаза до красноты. Носит серую пижаму с Бэтменом из гуманитарки. Он тоже живет в одноместной комнате.
Тело жены Олега до сих пор под завалами их дома в селе под Купянском. На прикроватной тумбочке ее фото и красные цветы. Олег неразговорчив и не привык лезть на рожон.
Он покинул родное село осенью 2022 года. Российский паспорт получил в 2025-м. Но из-за того, что не успел вклеить в 45 лет новую фотографию в украинский документ (в Украине не меняют паспорт по достижении возраста, а только вклеивают новую фотографию), доказать в российском паспортном столе, что на фотографии он двадцатипятилетний не смог и быстро махнул рукой. Паспорт помогли сделать волонтеры, однажды случайно заехавшие в местный ПВР. Теперь Олег оформляет инвалидность, и, возможно, сможет получить пенсию.
«Зависим от каши на воде»
На завтраке многолюдно. Приходят почти все. Поесть или забрать что-то с собой. Ломтик хлеба, миска манной каши на воде и кипяток цвета ржавчины в стакане, на вкус он отдает металлом и пьется тяжело.
— Зато целый день смаковать можно, не выпьешь. — Смеется мой сосед по столу Сергей. — В кранах видели какая вода?
— Да, темная, остаются пятна на одежде.
— По всему городу так.
Сергей — коренной житель города, где расположен ПВР. В молодости уехал в Украину, там и женился. Жили зажиточно. Всю жизнь отработал на заводе, также продавали мясо и овощи со своего хозяйства. Купил обоим сыновьям по квартире. Было пять машин на семью. Все сгорело в войну. Компенсации не вышло. Здесь Сергей не смог подтвердить украинский трудовой стаж. Засчитали только три года работы на местном комбинате — восстановили архивы. Пенсия вышла очень маленькая. Сергей поселился в ПВР с женой, детьми и внуками.
«Они у меня, конечно, к другому привыкли. Да и мне необычно: в родном городе нахожусь, но теперь я здесь беженец. Нелепица. На первый новый год в 2024-м нам купили бутылочку шампанского на всех. Поздравили с переселением. Потом роскоши уже не было. Живем как живем».
Сергей вздыхает и собирает остатки манной каши хлебом.
«Волонтеры до нас не доезжают, государство финансирование урезало, возвращаться некуда. Хочется строить новую большую жизнь, но работа, которую я нашел со своим неподтвержденным сорокалетним стажем, приносит мне двадцать пять тысяч. И вот мы зависим от каши на воде, а что делать дальше, пока не придумали».
«Мальчик, меня спасать не надо, выживи, пожалуйста, сам»
Гостиничных номеров, которые государство выделило на нужды беженцев, всем не хватило. Был выбор: ехать искать что-то дальше или прописаться на окраине города в доме престарелых. В первую очередь на этот вариант согласились пожилые с хроническими заболеваниями, кто боялся остаться без ухода, а также примкнули люди среднего возраста, кто был не готов ехать дальше и искать что-то еще.
Здание дома престарелых огорожено давно не крашенными балками, во дворе есть низкие скамейки для курения и пустырь. На проходной охранник двумя руками отталкивает от себя инвалида. Тот подпрыгивает к нему на костылях, вместо ног у него деревянные протезы, и кричит низким голосом: «Покурить дай, что зажопил?»
В коридорах фотографии ветеранов ВОВ, которые теперь живут здесь. На стульях ожидают посетители с пакетами фруктов. В комнате досуга сцена, бархатные кресла и сильнейший запах лекарств и хлорки, от которого с непривычки мутит.
Катерине сорок пять и она решила остановиться в доме престарелых. У нее золотые коронки на зубах и синий спортивный костюм. Дети в начале войны выбрались через Россию в Европу. Через полгода позвали Катерину к себе присматривать за лежачей соседкой за жилье и небольшую зарплату.
«Спешу и падаю! — восклицает Катерина. — Я за свою жизнь за несколькими близкими присматривала! Ехать в чужую страну и делать то же самое за койку я не готова».
Здесь Катерину поселили с тремя соседками. Со всеми отношения натянутые: «Пыталась найти общий язык, поговорить — отворачиваются. Ну, ладно, главное, что и меня не трогают». Два раза в год она собирает дорожную сумку и едет «отдыхать от обстановки» к родственникам в разные города России.
Мария и Алексей — семья пенсионеров из Артемовска. Почти четыре года назад они тоже выбрали жить здесь. Во-первых, было страшно остаться без места вообще. Во-вторых, из-за заботы: «В гостинице ты заболел — собирайся, иди в поликлинику, а здесь всегда можно обратиться в медпункт. Потом к тебе еще зайдут, переспросят. Забота важна, при нашем здоровье особенно», — объясняет Алексей.
Все родственники Марии и Алексея остались в Украине. Здесь им дали дали целую комнату — как семье.
«Выходить из нее мы уже забыли как. Завтрак, обед и ужин приносят прямо на тумбочку, от этого, вот, прусакиТараканы. завелись недавно», — вздыхает Мария и показывает на ловушки в углу.
Алексей пытался записаться в тренажерный зал на первом этаже, но пройти через бюрократию не смог. Нужно было получить справку от медсестры, потом пойти за разрешением к руководству.
«Я не привык упрашивать. Хотя движение, конечно, нужно. Смотри, вот спортивный костюм мне был на два размера больше, теперь в обтяжку, — Алексей оттягивает края черной куртки Demix. — И по городу, к сожалению, не походишь — дороги сильно разбиты. Начинают болеть ноги».
Квартиры Марии с Алексеем и Катерины находились на соседних улицах Артемовска. Но до войны они никогда друг друга не видели. Недавно получили фотографии: оба дома сожжены.
Весной 2023 «вагнеровцы» пришли к ним домой, сняли с петель дверь, которая и так еле держалась от взрывов, и стали отправлять их в Россию.
— Мы такие-то такие-то, есть приказ вас освобождать, вывозить в Россию.
— Ребята, мы не поедем.
— Да нет проблем, руки свяжем, вас на плечи положим и вынесем.
«В общем-то они культурные были, еле уговорили их поесть, потом предложили им спать, благо, кроватей у нас достаточно, — вспоминает Алексей. — Вечером уже поехали в Белгород. Жалко их, очень много погибло у нас «вагнеровцев». Кстати, у нас в Артемовске в основном не с зоны были, а переведенные из других войск. Начальство ошибалось много».
«Да всегда страдают простые солдаты, молодежь, — вмешивается Катерина. — Вот ко мне пришел такой красивый мальчик из ВСУ, как картинка. Говорит: “Женщина, я вас спасать пришел”. Я отвечаю: “Мальчик, меня спасать не надо, выживи, пожалуйста, сам”. Двадцать один год ему. До сих пор переживаю».
На кардигане у Марии несколько бисерных брошек: птица, цветок, морская звезда. Всю жизнь проработала в школе — вела кружок по бисероплетению. Во время войны c материалами стало сложнее. Мария обошла все незакрывшиеся магазины и не нашла леску, но повсюду на земле и на деревьях лежали идеальные тонкие проволочки от снарядов. Она очень хотела их собрать и принести в школу на кружок, но так и не решилась: не знала, можно ли ее собрать, а отвлекать военных при исполнении было неудобно.
Лике и Антону по пятьдесят лет, они приехали в дом престарелых полгода назад. Им удалось до последнего задержаться в Артемовске, три года сидели огромной семьей в подвале своего дома. Спасли заготовки и свой огород. В конце концов ударило по дому. Погибли сваты, кума и старший сын. Лика испугалась, что потеряет рассудок, оставаясь на месте, и сказала, что уезжает. Антон поддержал. Направили сюда, места оставались только в доме престарелых.
«Нам какая разница? — рассуждает Лика. — Младший сын выехал в Европу. Мы уж как-то справимся. Еда есть. Из палаты стараемся выходить. Дороги в городе трудные для ходьбы, но по садику местному ходим. Это уже жизнь. Может, мы здесь и не до конца. Дальше поедем, если получится. Но пока так: живы, еда есть и хорошо!».
«А моя мечта, чтобы все-таки когда-то можно было въехать обратно, в Артемовск, — делится Антон. — Чтобы это не имело опасных последствий, а просьба попасть туда не воспринималась как политическая. Мы благодарны за кров, за кашу, но хочется к себе. Но я понимаю, что это все не скоро будет. Может, сыну удастся».
Темнеет, в комнате досуга зажигают тусклый свет. Человек, проезжавший мимо на инвалидной коляске, начинает постукивать Антона по спине кием, «пойдем, играть в бильярд». Тот отмахивается.
Антон, Лика, Катерина, Мария и Алексей выжили, спаслись от войны. Наверное, они видят определенные плюсы в том, что живут среди медицинского персонала, утренней термометрии и вечернем измерении давления. Правда, Антон и Лика отличаются от остальных — они еще не резонируют с этим местом. Они подтянутые, много выходят, покупают утварь в свою комнату, «чтобы было не по-казенному». Возможно, они успеют уехать и начать новый этап жизни без круглосуточного присмотра, диагностических анализов и отбоя по расписанию пока не срослись с атмосферой дома престарелых и его распорядком.
Санитары ненавязчиво дают знаками сигнал, что пора расходится по комнатам, потому что «сейчас инфекций много, при длительном взаимодействии можно заразиться».
В феврале 2026 года в пунктах временного размещения в разных регионах России остаются 23 000 человек.
* имена героев материала изменены
